История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье
Фабий Килон не лишился жизни, но испытал всевозможные унижения, и если Каракалла пощадил его, то лишь против своей воли. Он был одним из главных друзей Севера, дважды консулом и префектом города, а также руководил воспитанием принцев, так что Каракалла делал вид, что почитает его как второго отца. По этим причинам, хотя он ненавидел в нем критика, всегда подчеркивавшего антипатию между двумя братьями, он не осмелился открыто приказать его убить. Но солдаты, ведомые трибуном, действуя якобы по собственному усердию к императору, вытащили Килона из бани, разграбили его дом,
и позорно тащили его по улицам, разрывая на нем банную рубашку, единственную одежду на его теле, и били по лицу. Их план состоял в том, чтобы привести его таким образом во дворец, чтобы получить окончательные приказы императора относительно его судьбы. Вид столь уважаемого человека, подвергнутого такому оскорблению, вызвал волнения. Солдаты городских когорт, которыми он командовал в качестве префекта Рима, начали действовать, что испугало Каракаллу. Он поспешил на место, накрыл Килона своим плащом и воскликнул: «Перестаньте бить моего отца, моего учителя, того, кто воспитывал меня в детстве; нападать на него – значит нападать на меня самого». Таким образом, он был вынужден оставить Килону жизнь, но отомстил трибуну и солдатам, которых казнили под предлогом их жестокости по отношению к Килону, а на самом деле за то, что они не убили его сразу, как только захватили.
Юлий или Юлиан Аспер, отцом которого были два консула года гибели Геты, также был оскорблен и сослан, счастливый уже тем, что сохранил жизнь.
Дион перечислил множество знатных имен, павших от ярости Каракаллы. Но его сократитель, не знавший их, лишил нас этих подробностей и свел все к общим словам, из которых мы понимаем, что потоки самой уважаемой крови лились без разбора – невинных и виновных, без суда, без иного правила, кроме каприза бешеного принца. Геродиан и Спартиан сообщают нам немного больше; и хотя трагические смерти, которые они описывают, возможно, не все относятся ко времени сразу после убийства Геты, но, так как было бы трудно и несущественно разбирать даты, я не стану разделять то, что мои источники объединили.
Каракалла приказал убить сестру Коммода, дочь Марка Аврелия, уже очень старую, которую уважали все предыдущие императоры. Преступление этой дамы состояло в том, что она оплакивала смерть Геты вместе с императрицей Юлией.
Еще оставался отпрыск семьи Марка Аврелия – Помпеян, внук этого мудрого императора через Луциллу, достойный человек, дважды консул, занимавший важные командные должности. Поскольку Каракалла, боявшийся и ненавидевший его, не мог найти против него никакого предлога, он тайно приказал его убить и распустил слух, что разбойники убили его на большой дороге.
Он также лишил жизни своего двоюродного брата, носившего имя Север, как и его отец, и соединил против него коварство с жестокостью. После того как он оказал ему знак дружбы, послав блюдо со своего стола, на следующий день он приказал солдатам заколоть его. Несчастный Север, узнав о вынесенном ему смертном приговоре, попытался бежать и в страхе выпрыгнул из окна, сломав ногу. Тем не менее он дополз до покоев своей жены, но убийцы нашли его там и зверски расправились с ним, издеваясь над его несчастьем.
Император Пертинакс оставил сына того же имени, достигшего консульства. Его статус сына императора делал его подозрительным и обязывал по здравому смыслу быть настороже; но он пренебрег этой необходимой предосторожностью и позволил себе остроту, стоившую ему жизни. Через несколько лет после смерти Геты, когда претор Фаустин с пафосом перечислял в сенате славные титулы, которыми Каракалла себя награждал, называя его «величайшим Сарматским», «величайшим Парфянским», Пертинакс сказал: «Добавьте еще „величайший Гетский“». Это замечание было остроумным: внешне относясь к каким-то победам над гетами, с которыми Каракалла действительно имел дело, оно злорадно намекало на убийство Геты. Пертинакс, уже ненавистный, поплатился головой за эту колкую шутку.
У Диона также упоминается, но без подробностей, смерть Тразеи Приска, включенного Каракаллой в резню друзей Геты. Это был человек, не уступавший никому, говорит историк, ни по знатности происхождения, ни по мудрости поведения. Его имя, кажется, указывает на то, что он происходил от знаменитого Тразеи и Гельвидия Приска, его зятя.
Несколько наместников и управляющих провинциями погибли по той же причине и на тех же подозрениях.
Ученый муж разделил печальную участь многих великих людей, занимавших первые места в государстве. Серен Самоник, автор нескольких трудов, из которых до нас дошел лишь небольшой трактат в стихах о лекарствах от разных болезней, имел несчастье понравиться Гете, который любил читать его книги. Этого было достаточно, чтобы заслужить ненависть Каракаллы, который приказал убить его в его доме за обедом. Самоник собрал библиотеку в шестьдесят две тысячи томов – великолепное по тем временам собрание, одно из самых обширных, когда-либо составленных частным лицом до изобретения книгопечатания.
Память Геты была так ненавистна его брату, что он изливал свою ярость даже на камни, служившие опорами для статуй этого несчастного принца. Он переплавил монеты с его изображением, отменил праздники в день его рождения и любил выбирать этот день для совершения самых тяжких преступлений, чтобы осквернить его память. Произносить или писать его имя было запрещено. Поэты не смели использовать его в комедиях, где оно было довольно употребимо, как видно по Теренцию. Завещания, в которых ему оставляли что-либо, объявлялись недействительными, а имущество завещателей конфисковывалось.
Однако, по необъяснимому извращению – если только не считать, что преступление всегда непоследовательно и полно противоречий – Каракалла казнил многих из тех, кто участвовал в убийстве его брата. Лет, который подстрекал его к этому, был первым наказан и по его приказу принял яд; сам он часто плакал о смерти Геты: угрызения совести за это отцеубийство мучили его всю жизнь. Он пытался успокоить свою терзаемую совесть магическими жертвоприношениями и вызывал тени Севера и Коммода.
Чтобы попытаться забыться и отвлечься, вскоре после совершения своего преступления [убийства брата Геты] он устроил игры и зрелища. Но это средство оказалось малоэффективным, поскольку тревоги и душевные муки продолжались, как я уже говорил, до конца его жизни. Даже во время самих представлений он демонстрировал признаки того пагубного недуга, который отравлял его нрав. Он жадно наслаждался кровью гладиаторов. Одного из них, по имени Батон, он заставил сражаться трижды в один день против трех разных противников, последний из которых победил и убил его.
Не знаю, можно ли отнести к тому же времени смерть знаменитого возничего, который, одержав больше побед, чем кто-либо прежде, завоевал в цирковых гонках семьсот восемьдесят два венка. Каракалла приказал его убить за то, что тот поддерживал партию, враждебную той, которую император благоволил. По схожему поводу он обрушил свой гнев на весь народ. Во время цирковых игр большая часть зрителей осмеяла и освистала возничего, которого любил Каракалла. Император счел это личным оскорблением и приказал войскам схватить и казнить виновных. Поскольку отличить их было невозможно, солдаты, всегда готовые к грабежам и насилию, набросились на всех зрителей без разбора, убили многих, а с оставшихся в живых взяли выкуп.
Этот принцепс был вторым Калигулой – в своих бешеных порывах, неистовых капризах, презрении ко всем законам и приличиям, ненависти к сенату, грабежах и расточительности, наконец, в своей безумной жестокости. Его разум был поврежден, и расстройство психики проявлялось так явно, что никто не сомневался в этом, оставалось лишь найти причину. И ее увидели в колдовских чарах, которые против него применили варвары, против которых он, как мы вскоре расскажем, вел войну.
Грустно описывать такого монстра. Но историк не выбирает своих героев. Кроме того, подобные примеры, когда порок, соединенный с властью, делает
